Aret (aret) wrote,
Aret
aret

Categories:
  • Mood:

Айседора Дункан. Документальные свидетельства и фантазии. Наталья Аляшева.

Аляшева произвела на меня очень сильное впечатление.
Т.е. кроме фактической информации о Дункан (а уже этого было бы довольно, ее жизнь - один из самых остросюжетных, головокружительно увлекательных женских романов, что мне доводилось читать), цитат из самых разных источников (в т.ч. из самой Дункан), стихов, исторического контекста - это еще и просто хорошая книга.
Какие-то куски я уже цитировала, вот еще всякое - выберите себе "подкат" по душе.


Боги смотрели сквозь стеклянную крышу моего ателье, и Афина сказала:

— Она не умна, она вовсе не умна, напротив, она необыкновенно глупа.

И Деметра взглянула на меня и воскликнула:

— Да ведь она истощена, эта малютка! Она не похожа на моих высокогрудых дочерей. Ведь у нее можно все ребра пересчитать, — нет, не достойна она танцевать на моей просторной земле.

Ирида взглянула и сказала:

— Посмотрите-ка, как неуклюже она двигается, она и понятия не имеет о быстрой, прелестной пляске крылатых существ.

Пан посмотрел и сказал:

— Что! Может быть, она воображает, что повторяет движения моих сатиров, моих великолепных двурогих спутников, от которых веет жизнью лесов и вод!

И еще Терпсихора взглянула презрительно:

— И это она называет танцем — ее ноги движутся ленивыми шагами кривоногой черепахи!

Боги рассмеялись. Я же смело посмотрела вверх сквозь стеклянную крышу и сказала:

— О бессмертные боги, живущие на Олимпе и питающиеся амброзией и медовыми пряниками, вам не нужно платить ни за квартиру, ни по счетам из булочной, не осуждайте меня так презрительно! Правда, о Афина, я немудра, и мысли мои довольно запутанны; но при случае я читаю слова тех, что заглядывают в бесконечную синеву твоих глаз, и я очень смиренно склоняю свою пустую голову перед алтарями! О Деметра со священным венком, — продолжала я, — правда, что прекрасные женщины твоей просторной земли не приняли бы меня, но посмотри: я сбросила свои сандалии, чтобы ноги мои с благоговением прикасались к твоей животворной почве, и я пела твои священные песни перед варварами наших дней, и мне удалось заставить их внимать мне и почувствовать твою красоту.

И ты, о златокудрая Ирида! Правда, тяжелы мои движения, но другие девы моего призвания еще более подвластны вечным законам тяжести, от которых лишь ты, несравненная, свободна. Но и моей скромной земной души коснулось веяние твоих крыльев, и часто возносила я молитву твоему прекрасному изображению.

И ты, о Пан, ты, который сжалился и приласкал бедную Психею в ее скитаниях, — не думай так плохо о моих робких попытках танцевать в тени твоих лесов.

И ты, о необыкновенная Терпсихора, пошли мне немного утешения и силы, чтобы всю жизнь я могла возвещать твое могущество на земле; и после в тенистом раю моя душа пусть тоже танцует лучшие танцы в честь тебя.

И вот сам Зевс сказал:

— Продолжай и надейся на справедливость бессмертных богов. Если хорошо исполнишь свое дело, боги узнают об этом, и это будет приятно им.

Айседора Дункан, «Танец будущего».


Мы шли по улицам Лондона без денег, без друзей, не имея средств, чтобы найти приют на ночь. Мы пытались устроиться в двух или трех гостиницах, но всюду требовали деньги вперед, ссылаясь на отсутствие вещей. Нам ничего больше не оставалось, как расположиться на скамейке Зеленого парка, но оттуда нас прогнал полицейский. Так продолжалось три дня и три ночи. Мы питались булочками за пенни, проводили дни в Британском музее. Такова уж была наша поразительная жизнестойкость.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»

Вследствие отчаянного положения в голове Айседоры возникает абсолютно шальная, а потому, как это ни парадоксально, вполне реальная мысль: проникнуть в один из самых фешенебельных отелей города. При помощи незначительных ухищрений всем членам семейства удалось привести свой внешний облик в относительный порядок и придать себе уверенный и независимый вид — так они стали похожи на богатых американских туристов. Последние деньги ушли на то, чтобы нанять великолепный экипаж, который, проехав полтора квартала, остановился у дверей шикарного отеля. Дальше все прошло как по нотам: Айседора высокомерно сообщила швейцару, что необходимо встретить их багаж, который должен прийти следом, и потребовала немедленно предоставить номер. Она добавила, что оформление и оплата последуют позже, так как сейчас они слишком сильно устали и не в состоянии заниматься такими пустяками. Ни у кого из администрации отеля не возникло и тени сомнения относительно платежеспособности новых посетителей.

Никакой полет фантазии не может представить того блаженства, которое испытало измученное и голодное семейство, перешагнув порог своего номера. Только мать была несколько смущена данной ситуацией, но дети вскоре успокоили ее:

— Мамочка, смотри, какие постели белоснежные, белье хрустит и вкусно пахнет! Мы здесь просто чудно отдохнем, — журчит своим голоском Элизабет, подсев под бочок к маме.

Айседора, широко раскинув руки, кружится посреди комнаты и, заливаясь радостным смехом, выкрикивает:

— Мамочка, голубушка моя, мы будем принимать горячую ванну! Я проберусь к тебе и потру спинку! — Ха-ха-ха! Ведь, согласись, горячая ванна — самое удивительное чудо на свете… А Раймонд уже наполняет ванну водой, и из дверей валит клубящийся пар. Идиллия!

Их каждодневный жалкий и неопрятный быт на время отступает в сторону. День завершается великолепным ужином с бутылкой дорогого вина и множеством яств, заказанных прямо в номер.

А под утро они тихонько покидают свой неожиданный приют, не имея в кармане ни одного пенса.



Эта странная и страстная дружба продолжалась уже более года, когда я, в невинности моего сердца, решила придать ей другой характер. Я купила бутылку шампанского и поставила ее с двумя бокалами на столик, убранный цветами, надела прозрачный хитон и, украсив волосы розами, стала поджидать Андре, чувствуя себя, точно Таис. Он пришел, казался удивленным и растерянным и почти не притронулся к шампанскому. Я ему танцевала, но он выглядел рассеянным и вдруг ушел, объяснив, что ему предстоит много писать в этот вечер. Оставшись одна с розами и шампанским, я горько заплакала.

Если вспомнить, что тогда я была молодая и замечательно хорошенькая, трудно дать объяснение этому случаю, и действительно, я так его и не разгадала. Тогда же я могла лишь в отчаянии думать: «Он меня не любит». И из чувства уязвленного самолюбия, самой себе назло, я стала кокетничать с другим поклонником — высоким, светловолосым, красивым и настолько же предприимчивым в области поцелуев и объятий, насколько Андре был сдержан. Но и этот опыт окончился неудачей. В один прекрасный вечер после обеда с шампанским в отдельном кабинете он повез меня в гостиницу и записал нас как супругов X. Я дрожала, но была счастлива. Наконец-то я узнаю, что такое любовь. Я оказалась в его объятиях, унесенная вихрем страстных ласк, с бьющимся сердцем, с каждым нервом, отвечающим на призыв любви, со всем своим существом, тонущим в безумном счастье; я пробуждалась к жизни, я ликовала — и вдруг он резким движением поднялся и, падая на колени перед кроватью, воскликнул в невероятном волнении: «О, но почему вы мне не сказали? Ведь я был близок к преступлению! Нет, нет, вы должны остаться невинной. Одевайтесь, одевайтесь скорей!..»

И, не слушая мои протесты, он накинул на меня пальто и, выйдя из гостиницы, поспешил усадить в экипаж. Всю дорогу домой он вслух проклинал меня.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»

Мое любимое, вам, англофилы и кельтоманы: Америка сформировала меня, как и большинство своей молодежи, пуританкой, мистиком и человеком, стремящимся скорее к героизму, чем к чувственности.

Что является причиной нашего пуританства, если сравнивать его с французским поклонением чувственности: великая ли и суровая страна, широкие ли пространства, по которым гуляют ветры и над которыми витает тень Авраама Линкольна? Можно сказать, что конечной целью американского воспитания является сведение чувственности почти к нулю. Настоящий американец не есть искатель золота или любитель денег, как о нем говорят, он — идеалист и мистик. Но я совсем не хочу сказать, что американец вовсе лишен чувств. Наоборот, англосаксы вообще, и в том числе американцы с некоторой примесью кельтской крови, в решительный момент гораздо более горячи, чем итальянцы, более чувственны, чем французы, более способны на безумные излишества, чем русские. Но привычка к раннему воздержанию заключила их темперамент в железные стены, покрытые льдом, и чувства прорываются у них только тогда, когда какое-нибудь из ряда вон выходящее событие пробивает эту непроницаемую оболочку. Можно также утверждать, что англосакс и кельт являются самыми страстными любовниками. Я знала субъектов, которые шли спать, надев на себя две пары пижам (одну шелковую для приятного ощущения, другую шерстяную для теплоты), с газетой «Тайме» и с трубкой из тернового дерева в зубах, — и вдруг превращались в сатиров, далеко оставляющих за собой греческих, проявляя такие вулканические порывы страсти, какие могли бы напугать итальянца на целую неделю!

Айседора Дункан, «Моя исповедь»



А произошло следующее. В тот вечер, запомнившийся ей на всю жизнь, нервы Айседоры сдали, и ее охватила такая паника, что она не могла выйти на сцену. Айседора попросила бокал шампанского для храбрости. Когда она поднесла его к губам, рука ее задрожала, и все содержимое бокала вылилось на золотистые сандалии с длинными сыромятными шнурками. Винный запах тут же впитался в кожу. Попробовали сбрызнуть духами — не помогает. А на сцене пианист уже доигрывает вступление. Мери Дести, подруга Айседоры, лихорадочно начала расшнуровывать отсыревшие ремешки. Недоуменный пианист повторил вступление, и в конце концов Айседору вытолкнули на сцену босой. Публика была в восторге от изящных ножек танцовщицы: это было оригинально — танцевать босиком. Вот так неожиданно родилась эта находка — из панического страха актрисы перед сценой, из страха, который довольно часто испытывают актеры; да что там говорить — этот страх постоянен, и он не дает привыкнуть артисту к его великому предназначению на земле.


Если ваш талант нов, не рассчитывайте вначале на большое число сторонников: наоборот, у вас будет множество врагов. Но не падайте духом. Восторжествуют первые, ибо они знают, почему они любят вас, вторые же не думают над тем, почему вы им ненавистны; первые — страстные поборники правды и неустанно вербуют новых приверженцев, вторые не проявляют ни малейшего усилия, чтобы отстоять свое ложное мнение; первые твердо стоят на своем, вторые держат нос по ветру. Победа правды несомненна. Но тем не менее вы всегда должны быть настороже и внимательно прислушиваться к различным мнениям. Учитесь определять справедливую и несправедливую критику. Принимайте справедливую критику. Вы легко ее распознаете. Справедлива та критика, которая подтверждает одолевающее вас сомнение. Но не поддавайтесь критике, которой противится ваше сознание. Не бойтесь несправедливой критики. Она вызовет негодование у ваших друзей, заставит их задуматься над сочувствием, которое они питают к вам, и они еще решительнее будут выражать свое сочувствие, когда глубже осознают его мотивы.

Слова, вложенные Альяшевой в уста Огюста Родена, знаменитого скульптора, парижского друга Дункан.

А это - нам, милые барышни из красно-черного канканного братства сестринства:

При свете газовых рожков, под оглушительные звуки порывистой музыки менялись фигуры кадрили, в вихре танца взлетали юбки и на мгновение мелькало розовое пятно — кусочек обнаженного тела. Айседору сначала шокировали пронзительные звуки музыки, пошловатые двусмысленные позы танцовщиц, их резкие гортанные вскрики. Она оглядывалась на толпящихся в зале людей. Чуть в стороне стоял комиссар полиции, с унынием поглядывавший на вертящиеся юбки, но стоило ему повернуться к девицам спиной, как они, воспользовавшись этим, задирали свои ножки в черных ажурных чулках, на которых красовались нежного цвета подвязки, немножко выше… Грубоватая забористая музыка горячила кровь.

— Вы знаете, Огюст, у меня возникло непреодолимое желание присоединиться к этому канкану. Как странно — тут пахнет развратом и… детством. Они испытывают такое же непосредственное чувство безграничного счастья, какое умеют испытывать только дети. Спасибо, Огюст, что вы мне подарили сегодня Монмартр, Тулуз-Лотрека и «Мулен Руж».


Познав желание, постепенное приближение высшей точки безумия этих часов, страстный порыв последней минуты, я уже не беспокоилась о возможности гибели моего искусства, об отчаянии матери и о крушении мира вообще. Пусть судит меня тот, кто может, а Природу и Бога винит за то, что они сотворили эту минуту более ценной и более желанной, чем все остальное во Вселенной.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»

Про семейную поддержку и чувство локтя, marys_elsy, тебе понравится:

...предлагаю остаться здесь, отказаться от современной одежды и облечься в туники и сандалии древних греков.

— Но современные греки могут быть этим шокированы. С давних времен они предпочитают исключительно черные платья, — возразил Раймонд.

— Не беда, ты снимешь свои галстуки и отложные воротнички, наденешь древнегреческие одежды, и современные греки, я уверена, очень быстро вспомнят свое светлое прошлое и последуют за тобой. Я предлагаю навсегда остаться здесь и дать обет безбрачия, обязательный для всей семьи, потому что новые ее члены непременно разрушат наше единство.

— Постой, Айседора, — вмешался Августин, — а как же мои жена и ребенок? Что же я, в угоду идее безбрачия клана Дункан, должен бросить свою жену и ребенка? Нет, не пойду я на это ни в коем случае!

— Августин, ты слишком поспешил с созданием семьи, это отдалило тебя от нас, но раз уж ты заключил свой брак до нашей клятвы, то останешься, конечно же, со своей семьей — обратного пути нет, — сказала мать, сглаживая категоричное заявление Айседоры. — Остальных же я призываю присоединиться к этой клятве. И должна признаться, что я несказанно рада возможности претворить эту идею в жизнь. На собственном опыте я познала, что брак — не самый лучший в мире выбор жизненного пути. И я рада, что мои дети поняли это до совершения роковой ошибки.


...мы решили, что это великое событие надо отпраздновать с надлежащей торжественностью. Хотя, конечно, никто из нас не был религиозен и каждый отличался свободомыслием и придерживался современных научных взглядов, все же мы сочли наиболее эстетичным и подходящим к случаю, чтобы по греческому обычаю освящение закладки осуществил греческий священник. Все местное население было приглашено принять участие в торжестве.

Старый священник пришел в черной рясе и черной широкополой шляпе со свисающей черной вуалью и потребовал черного петуха для жертвоприношения. Не без трудностей черный петух был в конце концов найден и вручен священнику вместе с ножом для жертвоприношения. Толпы крестьян и избранное общество собрались к закату солнца.

Старый священник приступил к обряду с внушительной торжественностью. Когда он попросил нас указать ему точные очертания будущего храма, мы исполнили его просьбу, танцуя по линии квадрата, уже нарисованного Раймондом на земле. Он подошел к одному из больших камней, приготовленных для фундамента, и в ту минуту, когда огромный красный диск солнца скрылся за горизонтом, перерезал горло черному петуху, алая кровь которого брызнула на камень. Держа в одной руке нож, а в другой убитую птицу, он трижды торжественно обошел линию капитальных стен, после чего начал молитвы и песнопения. Он благословил все камни, предназначенные для постройки, и, спросив наши имена, прочитал длинную молитву, в которой они неоднократно повторялись. Он убеждал нас жить в новом доме благочестиво и мирно, молясь, чтобы наши потомки тоже жили в мире и согласии. После окончания обряда появились музыканты с народными инструментами, были откупорены большие бутылки вина, на вершине холма разожгли гигантский костер, и всю ночь напролет мы танцевали, пели и веселились с нашими соседями, окрестными крестьянами.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»

Просто цитата: искусство без религиозного благоговения — не искусство, а рыночный товар.


Уже после первого номера Павлова повернулась, глазами нашла на хорах Фокина. Он был бледен, и взгляд его был устремлен во что-то, никому не ведомое. В зале между тем молчали.

Господин в белых бакенбардах, сияя орденами, вывел из рядов пожилую даму и, надувшись, проводил ее к выходу. В тишине явственно шуршал шелк ее платья…

Кто-то вдруг язвительно хихикнул, и где-то справа, из-за колонны, несмело свистнули…

Тогда, словно проснувшись, Фокин вскочил на ноги, горящим взглядом окинул зал и оглушительно захлопал в ладоши.

Словно только того и ждали. Аплодисменты лавиной покатились с хоров и громом отдались внизу, затопив голоса недовольных… В антракте Анна Павлова не тронулась с места. В нестройном гуле голосов вырывались фразы, слова…

— Переворот в искусстве…

— Отвергнут мертвый формализм балета…

— Мисс Дункан — это Шлиман античной хореографии…

— Блажь, блажь, пустяки!.. Талантливая одиночка — не более…

— По-вашему, это искусство будущего, а по-моему, искусство без будущего…

— Плоско острите, дорогой мой!.. А музыка?

— Что музыка? Нет, какое, в самом деле, отношение имеет мазурка Шопена к античной Греции?..

— А что прикажете делать, античной музыки нет. Все равно это прекрасно. Она современный художник, она поняла, что нет искусства без тайны, без мистической настроенности…

— Ерунда, какая тут мистика? Непременно вам надо все на свой манер. Она, наоборот, призывает к природе, к свободе и естественности… Гармонично развитое тело славит себя…

<...>Анна Павлова вышла из театра вместе с Михаилом Фокиным. Некоторое время они шли молча, каждый думал о своем. И наконец Фокин заговорил:

— Это хорошо. Какая она молодец! И это только начало. Надо идти дальше. Впрочем, ей, наверное, нельзя. Ее пластика ограничена по сравнению с нашей. Мы, балетные, способны на большее. В Эрмитаже вокруг меня оживают, танцуя, картины и статуи всех веков, всех народов.

<...>на следующий день Анна Павлова пригласила Айседору к себе на репетицию.

Бурно проведенная ночь помешала американской танцовщице явиться к назначенному сроку. Она опоздала на три часа и, несмотря на это, застала Анну в балетной пачке, занимающейся у станка сложнейшими гимнастическими упражнениями. Старый господин с грустными глазами то подыгрывал ей на скрипке, то откладывал ее в сторону, хватал длинную палочку-стек и указывал ею, как должно двигаться тело балерины. Со стороны казалось, что Мариус Петипа подгоняет породистую лошадку, а не занимается танцами с юной девушкой. То и дело Петипа твердил:

— Красавица моя, красавица моя, надо стараться, вы сегодня совершенно несносны. Сколько раз я вам должен повторять, как вредно для вашего искусства допоздна засиживаться на званых вечерах. Вот извольте сегодня довольствоваться столь плачевным результатом.

Айседора отругала про себя этого старика, назвав его невыносимым грубияном. Ведь перед собой она видела само совершенство. Анна казалась одновременно гибкой, но в то же время сделанной из стали. Хрупкого телосложения, она отличалась крепкими мускулами и сверхъестественной выносливостью. Ее неиссякаемая энергия была настоящей энергией гения.

Но вот репетиция окончена. Анна застыла в последнем движении. Ее мягкие точеные руки устало опустились на белое облако юбок. Глубокие тени легли под глазами. Она была прелестна, и Айседора старалась как можно лучше запомнить ее облик в эти мгновенья. Гордый профиль. Высокий чистый лоб. Взлетели тонкие брови. Чуть трепещущие ноздри прямого точеного носа. Губы плотно сжаты. Темные блестящие волосы обрамляют бледное лицо с мягко очерченным подбородком; линии шеи, точеных плеч, которые будто изваяны из мрамора, полны невыразимого изящества.

«Какое гордое и одновременно беззащитное существо, — подумала Айседора. — Должно быть, в душе ее живет ангел, и она трепетно охраняет его».

Тут Анна встрепенулась, очнувшись от оцепенения, подбежала к Айседоре и поздоровалась с ней, одновременно вытирая свое разгоряченное лицо огромным белоснежным полотенцем.

— Сейчас я приму душ, переоденусь, и мы будем завтракать, — сказала она и, высоко поднявшись на кончики пальцев, выпорхнула из дверей репетиционного зала.

И только сейчас Айседора заметила, что в отдаленном углу примостился художник с пачкой листов на коленях. У него были рыжие волосы, добрые глаза и по-детски наивная улыбка. Это Лев Бакст заглянул на репетицию Павловой, чтобы сделать несколько набросков. Он показал их Айседоре, и на последнем листе она увидела свой портрет. Айседора внимательно рассмотрела его и подумала, что, пожалуй, художник ей не польстил. Широкое, слишком спокойное лицо с тяжеловатым подбородком, — лицо, в котором не найти ни одухотворенности, ни творческого порыва. Айседору этот портрет расстроил, но она решила не показывать вида.

Объяснялось такое видение художником Дункан, которая смогла сохранить очарование юности до зрелых лет, тем, что он остался достаточно равнодушен к ее танцам. В свое время в письме к Бенуа Бакст писал: «Хорошо, если хочешь, потому что ново и, пожалуй, чревато будущим, но, по-моему, священного огня у нее мало. Нечто вроде опьяненной и осатанелой амазонки».

<...>В этот момент вернулась Анна, и они уютно устроились за столом, накрытым изящным чайным сервизом. Анна почти не ела, она отпивала маленькими глотками чай без сахара и откусывала кусочки сухого печенья. Айседора же, благодаря свою судьбу, что не наградила ее карьерой балерины, с удовольствием съела несколько пожарских котлет. За столом не смолкал разговор. Анна рассказывала Айседоре о том, что теперь Михаил Фокин решил изменить свой творческий почерк. В классический балет он привнесет поэзию движения, созвучную пластике Айседоры.

Это откровение и очень вкусный завтрак подняли настроение Айседоры, которое было несколько испорчено увиденным портретом.

После завтрака они отправились в Императорское балетное училище, где Айседора увидела маленьких девочек, стоящих в ряд и повторяющих все те же мучительные упражнения. Они часами стояли на пуантах, словно жертвы жестокой инквизиции. Громадные пустые танцевальные залы с единственным украшением на стенах в виде царского портрета абсолютно не внушали творческого вдохновения.

— Прости меня, Анна, — сказала Айседора, — но здесь я вновь пришла к глубокому убеждению, что стиль обучения в Императорском балетном училище враждебен природе и искусству.

Анна не разделяла ее мнения. Здесь, в этих стенах, прошло ее детство и мечта стать балериной приобрела реальные очертания.


Я положила руку ему на плечо и, притянув его голову, поцеловала в губы. Константин Сергеевич с нежностью вернул мне поцелуй. Но он принял крайне удивленный вид, словно ожидал этого меньше всего. Когда я попыталась привлечь его ближе, он отпрянул и, недоуменно глядя на меня, воскликнул: «Но что мы станем делать с ребенком?» — «С каким ребенком?» — спросила я. «Да, разумеется, с нашим ребенком! Что мы станем с ним делать? Видите ли, — глубокомысленно продолжал он, — я никогда не соглашусь, чтобы кто-нибудь из моих детей воспитывался вне моего надзора, а это оказалось бы затруднительным при моем настоящем семейном положении». Его необычная серьезность при упоминании об этом ребенке развеселила меня, и я рассмеялась.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»

Еще просто цитата: «У нас есть куртизанки для развлечений, любовницы, чтобы о них заботиться, и жены, чтобы рожать законных детей». Демосфен.


— Окно мне представляется маленьким, а не таким огромным, — заметила Элеонора с некоторым удивлением. На что Крэг прогремел на английском языке:

— Скажи ей, что я не допущу, чтобы какая-то проклятая баба вмешивалась в мою работу.

— Он говорит, что склоняется перед вами, учтет ваше мнение и сделает все, чтобы вам угодить, — благоразумно переводила я и, поворачиваясь к Крэгу, не менее дипломатично начинала переводить возражения Дузе:

— Дузе говорит, что у вас великий талант, и поэтому она ничего не изменит в ваших набросках. Такие переговоры продолжались часами.

Айседора Дункан, «Моя исповедь»



— В первый день они приезжают цветущими, нарядными. Мужчины носят цепочки с брелоками, золотые пенсне, перстни, щеголяют серебряными портсигарами с множеством золотых монограмм, спичечницами с эмалью, тростями с ручками в виде серебряной русалки. Галстуки заколоты золотыми булавками с жемчужиной или камеей. — Рассказывая, Василий Иванович вальяжно располагался в широченном кожаном кресле. — Повествуя о своих триумфах, они рокочут хрипловато-бархатными голосами и скромно прерывают себя жестом, стуча по столу сильно накрахмаленными круглыми манжетами, в которых позвякивают большие тяжелые запонки.

Затем Василий Иванович переходил к описанию актрис. Он стремительно вскакивал с кресла, как-то удивительно прогибался в спине, гордо закидывал голову, одной рукой подбирал подол несуществующего платья, другой — поддерживал воображаемую пышную прическу.

— Женщины звенели браслетами, тонкими пальцами перебирали кольца, из высоких причесок падали черепаховые шпильки. «Поклонника потеряете», — говорили ей. «Ах!.. — страдальчески-загадочно в улыбке морщит губы. — Не страшно, их столько…»

Снова менялась картина. Качалов вновь принимал расхлябанную позу.

— К концу поста все было иначе. Первыми исчезали портсигары, и вместо них появлялись коробки с табаком и бумажками. В эти коробки «рассеянно» клали недокуренные папиросы собеседников. Цепочки на животах держались долго, но ни часов, ни брелоков уже не было, как и запонок и булавок, — их не в чем было носить: не было ни манжет, ни галстуков, а белоснежная накрахмаленная рубашка заменялась черной косовороткой «смерть прачкам». Брились реже, запахи менялись: то, что совсем недавно пахло одеколоном, бриолином, вежеталем, начинало вонять грязными волосами, никотином, кислой капустой… Дыхание сквозь желтые нечищеные зубы распространяло водочный перегар… Голоса не журчали и не рокотали, а сипловато сквозь зубы сволочили «мертвецов» и «подлецов» антрепренеров и «свиней-товарищей»: «Где порядочность, где джентльменство? Все хамы, кулаки и барышники». Женщины негодовали и, кусая губы, страдали из-за того, что какая-то Кручино-Байкальская пала до того, что виляла задом, и перед кем! Мужик! Прасол!



У Качалова ощенилась любимая сука Джипси, и ему в голову пришла мысль назвать лучшего щенка именем Гордона Крэга /один из возлюбленных Дункан, режиссер-новатор/. Когда Крэга спросили, не покажется ли ему это обидным, он энергично замотал головой и ответил: «Нет, о нет! Мне это очень лестно, но как отнесется к такому скандально-одиозному имени его мать?»

Еще цитата, просто отличная: "...если ты начал с самопожертвования в пользу тех, кого любишь, то кончишь ненавистью к тем, для кого жертвовал собой..." Вроде как, Бернард Шоу.


Теперь, когда я узнала, что любовь не только трагедия, но и времяпрепровождение, я отдалась ей с языческою страстью. Люди, казалось, изголодались без красоты и любви, любви освежающей, любви без страха и последствий Я была так прелестна после спектакля, в тунике, с волосами, украшенными розами! Почему не позволить наслаждаться этой красотой? Прошли дни, когда со стаканом молока в руке я зачитывалась «Критикой чистого разума» Канта. Теперь мне казалось естественнее слушать за бокалом шампанского, как какой-нибудь обаятельный мужчина воздает хвалу моей красоте. Божественное языческое тело, страстные губы, обнимающие руки, легкий освежающий сон на плече любимого — все это были радости невинные и очаровательные.

<...>
— Да, — часто восклицала я, — язычницей хочу я быть, язычницей!

Айседора Дункан, «Моя исповедь»


Луначарский решил обратиться к Ленину. Владимир Ильич был чрезвычайно недоволен финансово-экономической политикой своего наркома просвещения, в смете которого расходы на театры явно превышали расходы на образование. И когда Луначарский попросил Ленина обратить внимание на проблемы театров и поддержать их материально, «иначе они будут положены в гроб, в котором задохнутся», Ленин ответил телефонограммой: «т. Луначарский, принять никак не могу, так как болен. Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте».

Вот в такой напряженный момент и появилась Айседора Дункан.


На дорогу никто не обращал внимания, и только Илья Ильич заметил, что они уже в который раз объезжают церковь.

— Эй, отец, — тронул он за плечо задремавшего извозчика. — Ты что, венчаешь нас, что ли? Вокруг церкви, как вокруг аналоя, три раза ездишь.

Есенин встрепенулся и, узнав, в чем дело, радостно рассмеялся.

— Повенчал, — раскачивался он в хохоте, ударяя себя по коленям и поглядывая смеющимися глазами на Айседору.

Она, узнав, что произошло, тоже засмеялась и со счастливой улыбкой протянула:

— Свадьба.


— Дети, — продолжает она по-английски, — я собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, и те танцы, которые подскажет вам ваше желание. Я просто хочу научить вас летать, как птицы; гнуться, как юные деревца под ветром; радоваться, как радуются майское утро, бабочка, лягушонок в росе; дышать свободно, как облака; прыгать легко и бесшумно, как кошка… Переведите, — обращается она к переводчику и политруку школы товарищу Грудскому.

— Детки, — переводит Грудский, — товарищ Изадора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком гниющей Европы. Товарищ Изадора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушачьему, то есть в общем и целом подражать жестикуляции зверей…


Когда они вернулись на Пречистенку, она взяла губную помаду и на огромном зеркале написала по-русски: «Я люблю Есенина». Сергей ниже приписал: «А я — нет».

Айседора отвернулась, печальная. Илья Ильич взял у Есенина помаду, которую он со злорадной улыбкой продолжал держать в руке, и, подведя новую черту, нарисовал тривиальное сердце, пронзенное стрелой, и подписал: «Это время придет».

Айседора не стирала эти надписи, и они еще долго беззвучно признавались, отвергали, пророчили… И лишь накануне отъезда в Берлин Есенин стер все три фразы и написал: «Я люблю Айседору».



Накануне Айседора, смущаясь, подошла к Илье Ильичу, держа в руке свой французский паспорт.

— Не можете ли вы тут немножко исправить? — еще более смущаясь, попросила она.

Илья Ильич не понял. Тогда она коснулась пальцем цифры с датой своего рождения…

<...>

— Ну, тушь у меня есть… — сказал Илья Ильич, делая вид, что не замечает ее смущения. — Но, по-моему, вам это ни к чему.

— Это для Езенин, — ответила она. — Мы с ним не чувствуем этих пятнадцати лет разницы, но она тут написана… и мы завтра дадим наши паспорта в чужие руки… Ему, может быть, будет неприятно. Паспорт же мне вскоре будет не нужен. Я получу другой. И Илья Ильич исправил цифру.

;-) "Не надо, не надо мне никакой цивилизации, — твердил он. — Хочу обратно в родную патриархальную Русь, хочу, чтобы пели петухи и скрипели коромысла. Хочу шампанского".
Tags: books, quotations, колеса любви, так-тянет-танцевать
Subscribe

  • Жизнь после Дегтярного.

    Москва. Выдох. Почти нормальная жизнь. Какие-то необычные уточки, мелкие и темные, приплыли к нам в Строгино. Seek их не распознал, считает…

  • Странное лето-4,5. This is the end, my friend.

    В понедельник делала класс - последний перед деревней. Дуня смотрела "Школу сказочников", мы читали сказки про принцессу Софию (омг) и занимались…

  • Читаем Андерсена.

    Злободневно - смех сквозь слезы! «— Что ж, поедем теперь на дачу или отправимся за границу? — спросил молодой. На совет пригласили опытную…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments